Как слушать (принимать)5 шаг



Я родилась 11 июля 1981 года в Свердловске.

 

Бабушки и дедушки

Для начала я скажу пару слов о моих родителях и семье.

Оба моих родителя происходят из дисфункциональных семей.

Моя бабушка по матери, Александра, прошла войну, в 1945-м году она была в Берлине. С моим дедушкой она познакомилась на фронте. Дедушка по матери, Геннадий, – сирота откуда-то из-под Иркутска. Поэтому жить они приехали в Свердловск. Дедушка, по рассказам, изменял бабушке, и она его выгнала, оставшись одна с двумя дочерями: моя мама и моя тетя. Дедушку по матери в Свердловске я видела один раз. Мне было около 3-5 лет. Мы не общались. Потом, когда мне было 9, мы съездили с матерью к нему в гости в Литву, где он жил с новой женой. Затем они с этой новой женой переехали в Украину. Там он умер и никто не знает точно, когда конкретно и где он похоронен. Потому что его вторая жена опасалась, что мы будем претендовать на наследство. Бабушка тяжело работала, под конец жизни была уборщицей. Она вышла второй раз замуж, чтобы переехать к новому мужу и оставить квартиру моей матери, которая на тот момент собралась замуж за моего отца. Думаю, моя бабушка очень любила и баловала мою мать и притесняла старшую дочь, мою тетю. Потому что моя мать всегда держала свою на пьедестале, а тетя ненавидела ее и мою мать. Всю жизнь они очень плохо общались. Моя бабушка умерла, когда мне было 11 лет, от атеросклероза. Последний год она была очень тяжелой, сама себя не обслуживала.

Можно догадываться, почему, но я просто констатирую факт: моя мать стала инфантильной и деспотичной, как избалованный скверный ребенок. Она всего боялась и все жестко контролировала, требовала, чтобы во всем соблюдались ее правила. Ее любимой фразой всегда была: «потому что я так сказала».

Мои бабушка и дедушка по отцу, Владимир и Эмма, – сосланные на Урал зажиточные евреи из Галиции. Они держались особняком, тесным сообществом, и выбирали супругов из своего круга. Очень свысока относились к местным, считая их второго сорта. Мои бабушка с дедушкой не любили друг друга, их отношения были холодными. Они поженились, потому что так было надо. Родители моей бабушки умерли от туберкулеза, когда ей было 7 лет. Она осталась сиротой у своих бабушки и дедушки. Мой дедушка изменял ей и оставил с двумя сыновьями. Он всегда жил где-то далеко, мы к нему не ездили, он приезжал один раз и у меня есть одна совместная фотография с ним. Когда умер и где похоронен – тоже никто не знает и про это тоже не говорят. Моя бабушка по отцу до сих пор жива.

Она сильно различала своих сыновей. Старшего, моего дядю, она особенно любила и баловала. Я делаю такой вывод из одного рассказа моего отца о том, что, когда ему было лет 6-7, его на год отправили в круглосуточный интернат, потому что было «нечего есть», а вот старшего сына бабушка оставила при себе. Позднее, когда старший сын уехал от матери подальше, сначала в Москву, потом в Киргизию (он военный, служил на границе), гиперопека бабушки перенеслась на моего отца. Мой отец начал пить и позже стал алкоголиком.

Каждый по своим причинам, оба моих родителя стали созависимыми нарциссами. Они оба всего боялись и всех вокруг презирали и ненавидели, в том числе друг друга, но цеплялись друг за друга из страха и контроля. Конечно, какая-то любовь по началу тоже была, но потом кончилась.

По какой-то причине они оба считали себя очень умными, хотя ни один из них не имеет высшего образования. Ну и так далее. Они во всем считали себя звездами, а остальных людей – второго сорта. Это их отношение к окружающим и самим себе я переняла. Я тоже стала нарциссом.

Как я уже говорила, бабушка по матери освободила ей жилплощадь, чтобы мать могла устроить свою личную жизнь. Ей было на тот момент 25-26 лет, когда она сошлась с моим отцом.

А вот бабушка по отцу, конечно, была против. Ей никогда никто не нравился, все были недостойны.

Мой отец сбежал из-под ее опеки под опеку своей жены. Моя мать старше него на 3 года.

Так они начали жить в однокомнатной квартире моей матери, которую полностью обставила бабушка по матери. А бабушка по отцу осталась одна жить в двухкомнатной квартире в Березовске и ничем не помогала. Мой отец тоже приехал жить на все готовое и был этому рад.

Так сложилась семья моих родителей.

Семьи, из которых они оба происходили, были дисфункциональны, и все было пропитано секретами и атмосферой изоляции. Родственники не общались между собой. Табу были темы дедушек с обеих сторон, отношения матери с ее сестрой, отца с его братом, алкоголизм многих родственников (и самого моего отца, и его брата, и двоюродного брата матери), психическое нездоровье сестры матери и многое другое. Табу были темы денег, здоровья (ни с кем ничего нельзя было обсуждать, никому ничего нельзя было рассказывать). Все это надолго загнало меня в изоляцию, лишив в принципе возможности получать помощь.

 

Мое появление на свет и первый год жизни

Мой отец, вроде бы, хотел, чтобы я появилась на свет. Он даже говорил, когда я была уже взрослая, что хотел девочку. Мать меня явно не хотела, просто ей было уже 28 лет и «тикали часики» (я – ее первый и единственный ребенок). Она никогда в этом не признавалась, но, так как я сама – мама и люблю свою дочь, я могу заявить, что так себя не ведут женщины по отношению к детям, которых любят. Моя мать меня не хотела и никогда не любила. С самого зачатия я ей мешала жить и раздражала ее.

Она считала себя всемогущей и всеведущей и хотела все контролировать, но она очень труслива и конформна, когда дело касается официальных инстанций. Поэтому она, игнорируя даже свои животные инстинкты, кормила меня по часам (каждые три часа по 15 минут) и почти не брала на руки, чтобы я «не разбаловалась». Так ей велели педиатры, и так она сама хотела, потому что ненавидела меня.

Когда у меня появилась собственная дочь, моя мать сама мне рассказала, как я лежала в кроватке и пищала, бабушка говорила: «Не тяни минутки, покорми ребенка», а мать отвечала: «нет, еще 15 минут!». Так не ведут себя психически здоровые женщины. Моя мать психически больна, других доказательств и не надо, хотя их еще более чем достаточно.

Когда мне было 10 месяцев, мать уехала на учебу в Челябинск на месяц, оставив меня на бабушек, и прекратила кормить грудью.

Поэтому в первый год жизни я страдала от голода и сенсорной депривации. На этой почве у меня развился хронический гастрит. Много лет, до недавнего времени, я не выносила чувство голода, для меня чувство голода перекликалось со страхом смерти. Когда я чувствовала себя голодной или невозможно было вовремя поесть, я чувствовала черный животный страх за свою жизнь и становилась одержима мыслью о еде. В другой очень богатый стрессами период (с 20 до 25 лет) это привело к компульсивному перееданию, и я набрала вес до 75 кг. Также такое поведение моей матери привело к легкой форме сексоголизма, когда на долгие годы единственной формой получить близость и любовь и снять стресс для меня стало лежать голой в обнимку с другим голым человеком. Так я хотела лежать в младенчестве с матерью, но этого не происходило, поэтому пришлось добирать во взрослом возрасте через неподходящие связи и отношения. Потому что у меня сформировалась болезненная потребность в покинутости и склонность связываться с людьми, которые никогда не были доступны эмоционально. Я панически боялась быть брошенной и делала все, чтобы удержать отношения, даже если отношения были вредны для меня.

 

Дошкольный период

Я ходила в садик с трех лет.

Помню, что я всего постоянно боялась. То, чего не сделала мать (кстати, педагог по образованию и учитель музыки), доделали воспитатели в саду и работники медицинских учреждений. Крики, оскорбления, наказания и запугивания были обычным делом. И в том возрасте, и в более позднем, родители никогда не были на моей стороне. Всегда априори была виновата я, а воспитатель / учитель / медсестра – правы, что бы ни происходило. Жаловаться было бесполезно, защиты не было. Так же, как и от других детей. И в садике, и в больницах, в которых я часто лежала, и, позднее, в школе, если меня кто-то обижал (а один раз было уже в школе, что мальчик меня просто преследовал и бил), то виновата всегда была я, потому что «у меня такой характер».

Это меня оскорбляло, ведь я понимала несправедливость такого отношения. Так я ушла в изоляцию, стала бояться всех людей, особенно авторитетных лиц и разгневанных людей и критических замечаний в мой адрес.

Частым в тот период было пищевое насилие. Надо было есть тошнотворную еду в садике. Дома тоже частой была фраза «не выйдешь из-за стола, пока не доешь». Это тоже повлияло на нарушение моего пищевого поведения в дальнейшем. Однажды мать в общественном месте пихала в меня еду, пока меня не вырвало. И, разумеется, я оказалась в этом виновата и наказана за это.

Очень частым было грубое отношение к моему телу и моим потребностям. Бабушка могла засунуть меня в очень горячую ванну, и я не должна была говорить, что мне горячо. Мне всегда было «не жарко, не холодно, не выдумывай» и т.п. В результате я часто сама не знаю, что я чувствую, и чего хочет мое тело.

Да, я часто и много болела. Потому что не получила достаточно иммунитета от материнского молока, от постоянных стрессов в родительской семье, от прививок и от того, что меня часто отправляли к бабушкам, а они меня кутали и прятали от всех сквозняков.

Мать таскала меня по врачам и больницам. В целом это было похоже на сюжет книги «Похороните меня за плинтусом». Врачи с удовольствием ставили мне всякие диагнозы (хотя большинство моих симптомов были психосоматического характера из-за отношений в семье, но ни у кого не было желания включить голову и это понять) и прописывали кучи таблеток и болезненных процедур. Со своим гастритом я несколько раз глотала резиновую трубку. Конечно, ничего не находили, но мать продолжала меня таскать и заставлять все это делать, потому что так сказали врачи, и еще чтобы нагнетать себе ореол мученицы («у меня ребенок постоянно болеет»), ну и чтобы не замечать собственных проблем. И еще, кажется, ей доставляло удовольствие смотреть, как я мучаюсь. Все это сформировало у меня толерантность и даже тягу к эмоциональной боли, а также небольшую тягу к физической, которую я тоже до недавнего времени реализовывала через секс.

Когда мне было лет 5, меня отправили в какое-то заведение, похожее на круглосуточный интернат, но там меня лечили «от всего». Говорят, что это был санаторий-профилакторий. Но там я заболела воспалением легких. Я лежала совсем одна неделями в палате-изоляторе, а родители и бабушки навещали меня строго по графику в соответствии с порядками этой концлагерной системы.

Все это сформировало у меня страх системы, ненависть и недоверие к врачам. Я до сих пор избегаю больницы и врачей, иногда затягиваю какое-либо лечение, которое мне необходимо.

Мать в тот период очень жестоко ко мне относилась. Подзатыльники и пощечины были обычным делом. Периодически она избивала меня по всему телу. Однажды, после побоев, она начала меня обнимать и плакать и говорить: «Вот я тебя так люблю, бью и плачу». Думаю, она вымещала на мне свою ненависть ко всему на свете. Кажется, постоянные удары по голове и по лицу запустили позднее процесс развития близорукости.

Мать никогда не играла со мной, не разговаривала, не гуляла (это все было на бабушках). Когда я хотела с ней поговорить, я должна была спросить: «мама, можно я скажу 15 слов?». Иногда она соглашалась, иногда – нет. Она работала до 90-х годов учителем музыки в музыкальной школе 2 дня в неделю, все остальное время она сидела дома, висела на телефоне с подружками, смотрела телевизор или компульсивно прибирала квартиру. Все время дико орала, если кто-то что-то уронил, напачкал, наследил в коридоре.

Меня постоянно отправляли к бабушкам, я почти жила у них, чтобы не мешать родителям. Я жила с постоянным чувством, что я всем мешаю, и что от меня хотят избавиться.

Я вообще не помню, чтобы праздновали мой день рождения, не помню подарков. Мой день рождения всегда был праздник для взрослых. Приходили родственники, все напивались, а я должна была сидеть и не мешать. Это, впрочем, продолжалось до подросткового возраста, пока я сама не начала худо-бедно устраивать свои дни рождения с друзьями. Первый нормальный день рождения у меня был в 17 лет.

В тот период мы часто ездили на море. Отец никогда не ездил с нами. Вообще у нас была только одна-единственная семейная поездка. Летом перед тем, как я пошла в школу, мы ездили к родственникам в Киргизию, и все. Из дошкольного периода я еще помню совместные поездки в парк Маяковского, за город на пикник, походы в кино. Потом это прекратилось.

Отец в тот период пил еще не сильно и защищал меня от матери. Помню, что я постоянно жаловалась ему на нее, он ей выговаривал, а я потом получала еще сильнее.

Но у отца было на меня время. Мы часто и подолгу разговаривали. Я помню, что он был моим идеалом: красивый и умный. Я говорила, что, когда вырасту, выйду замуж за папу. Но тут он тоже играл в свою игру. Он ненавидел свою жену и противопоставлял меня ей. Говорил, какая я умная, со мной в 5 лет есть о чем поговорить, а с ней – не о чем, и т.д. Помню, что он постоянно подкалывал и унижал мать, самой частой его фразой было «все бабы дуры».

Они даже не спали вместе. Мы жили втроем в однокомнатной квартире, и я спала с матерью (потом еще и до 13 лет это продолжалось), а отец спал отдельно.

Однако, чем больше он пил, тем сильнее становился зависим от матери, которая его спасала. И, в конце концов, уже в школьном возрасте, он начал унижать и высмеивать меня, а к ней подлизываться и подстраиваться. Так, мой друг и защитник перешел на сторону тирана и тоже стал агрессором по отношению ко мне. В этот момент я ощутила огромное предательство.

Я поняла, что никто не надежен и не постоянен, все могут уйти и предать из трусости и слабости, из-за угодничества и зависимости, что в мире нет надежных сильных людей, способных на красивые поступки.

Я застряла в фазе подросткового максимализма, романтизма. Долгое время после этого я искала мужчину без страха и упрека, а находила таких же, как мои родители и я: слабых, трусливых, склонных к контролю и угодничеству, неспособных на близкие отношения.

 

Школьные годы

Я поступила в немецкую гимназию. Учеба там с самого начала была достаточно тяжелой. Это была не районная школа, и туда принимали со вступительными испытаниями. Была рядом и районная школа, и учителя, чуть что, говорили: «Забирай свои документы и уходи в районную школу». Так в моей душе продолжили прорастать зерна нарциссизма. Я начинала чувствовать себя особенно умной, раз учусь в такой школе.

Учителя манипулировали нами, особенно выделяя тех, кто хорошо учится. Так я стала искательницей одобрения учителей. Позже это пышным цветом расцвело во время учебы в вузе.

Училась я на тройки, впрочем. Хотя родители меня постоянно наказывали тем, что не отпускали гулять, я умудрялась даже прогуливать уроки. В начальной школе я была хулиганкой. Дружила и дралась с мальчиками, лазила по деревьям и гаражам, рвала штаны. Это был какой-то кусочек свободы, который я себе позволяла. Позже, когда депрессия совсем меня накрыла, я засела дома с книжками и фантазиями, ушла в изоляцию.

Тем более что дружить у меня не получалось. В раннем подростковом возрасте были друзья, даже дворовая компания. Но потом выяснилось (или я так это увидела), что дружить надо против кого-то, мне это не подошло, и я оказалась изгоем во дворе. Примерно так же случилось и в школе. С одной стороны, я страдала от одиночества, с другой – считала, что мне никто не нужен. Так начала формироваться моя контрзависимость.

Мне нельзя было приводить гостей домой, да и не хотелось. Дома всегда была ужасная, напряженная атмосфера. Отец пил все больше, в какой-то момент начал периодически избивать мать. Она его выгоняла к бабушке, потом возвращала. Дома были постоянные крики и скандалы, либо они не разговаривали, делая меня посредником в своих ссорах. Я в однокомнатной квартире должна была передавать послания: «Спроси у отца, будет ли он обедать» и т.п. Так сформировалась моя зависимость от эмоционального возбуждения.

Мать всю свою злобу продолжала вымещать на мне. Я уже научилась замечать, как она к чему-то придирается, сама себя накручивает и сейчас набросится на меня с матом и побоями. Я уже страшно боялась и ненавидела ее, мне было неприятно видеть ее и слышать ее голос.

Меня не приучали ни к каким домашним делам. Мать всегда строила из себя мученицу: «Да чем ты мне можешь помочь?». А потом выяснялось, что я лентяйка, паразитка, вредитель и далее по списку.

Мне за все должно было быть стыдно. За мое поведение (без комментариев), за внешность («три волосюшки» — при том, что мать сама носила парик), своих друзей («да какие они тебе друзья», «чтобы я эту хамку больше не видела» — если моя гостья забывала с ней поздороваться) и т.п. За то, что я живу на свете. Моя самооценка опускалась ниже плинтуса, о чувстве собственного достоинства пришлось забыть на долгие годы.

В этот период мать заставляла меня ходить в музыкальную школу. Мне купили пианино, и я должна была часами сидеть и играть. У меня не было способностей, но так хотела мать. Она часто стояла за моей спиной и давала подзатыльник за каждую допущенную ошибку.

Из-за своей «болезненности» я мало гуляла и совсем не занималась спортом. Из-за сидения за ненавистным пианино я начала сутулиться. Музыкальную школу я, впрочем, не закончила.

В этот период я много времени проводила с маминой тетей, бабушкой Ксенией. Это был единственный человек, который меня любил и принимал такой, какая я есть. А я отрывалась на ней за все свои обиды на родителей. Вела себя отвратительно. Скандалила, капризничала, не слушалась, убегала от нее на улице и в парке. Она искала меня в панике, а я сидела за кустом и хихикала. Общалась с ней с каким-то садизмом, так же, как моя мать общалась со мной. Так я научилась, что того, кто тебя любит, надо уничтожать, а остальных – бояться и ненавидеть.

Я все так же много болела, простудными заболеваниями, и постоянно случались приступы гастрита. Теперь я уже лежала в больницах одна, без матери, но это было не лучше. Я чувствовала себя покинутой, мне всегда было страшно.

Когда мне было лет 10, мать начала пить вместе с отцом. Дома начали собираться компании, какие-то странные люди. Мать в пьяном виде вела себя отвратительно. Могла выйти в трусах на балкон и орать оттуда что-то на прохожих. Я сгорала потом со стыда во дворе.

Однажды они пришли меня навестить в больницу пьяные. Я поняла потом, что сдавать меня в больницу – это их способ избавиться от меня и проводить время так, как им хочется.

В старшем подростковом возрасте я должна была стыдиться своего «низкого интеллектуального развития» — это уже отец подключился. Я должна была, по его мнению, читать умные книги и рассуждать, как взрослая. Так у меня начало развиваться чрезмерное чувство ответственности, я стала предъявлять к себе повышенные требования.

Отец физически меня не трогал, один раз побил ремнем символически за то, что я «доводила бабушку». Это мать приказала ему применить ко мне воспитательные меры, а сама смотрела и плакала.

Однако с психическим насилием отец не уступал матери. Постоянные шуточки и подколки, как я уже говорила. В пьяном виде он постоянно приставал ко мне с философскими воспитательными беседами «за жизнь», доводя до белого каления. Еще он постоянно курил в комнатах, ему было все равно, что я всем этим дышу.

Еще насчет границ: их совсем не было. У меня до 13 лет не было даже собственного спального места, не было собственного стола и шкафа. Мать в любой момент могла залезть в мои вещи, что-то переложить и выбросить. В результате у меня сформировалась жесткая контрзависимость, потребность в жесткой защите своих границ. Сейчас мне вообще очень трудно жить с кем-то, я ревниво охраняю свою территорию, а также эмоциональное и интеллектуальное пространство, не подпускаю к себе людей.

В конце концов, я абсолютно замкнулась в себе и перестала разговаривать с родителями. Дома я просто сидела в своем углу и молчала. Время всегда тянулось очень медленно.

В 90-е годы отец стал нерегулярно получать зарплату, мать устроилась работать в частную школу и стала работать каждый день до позднего вечера. Это было облегчение – что ее не было дома. Пить она перестала, зато отец начал пить уже запоями. Когда мне было 15 лет, они развелись, но продолжали жить вместе. Хотя он все чаще жил от месяца до полугода у бабушки.

В тот период у меня случилась первая школьная любовь. Разумеется, все было очень криво и быстро закончилось. Но это усугубило мою депрессию. Я с головой ушла в учебу, начала готовиться к поступлению в вуз. У меня взыграло нехилое тщеславие. Учителя порекомендовали мне поступать на инз, и я поступила с первого раза.

Так закончилось мое детство.

 

Дружеские отношения

Сколько себя помню, мне всегда было трудно заводить дружеские отношения, особенно с девочками / женщинами. Это потому, что с отцом у меня был какой-то контакт до 5-6 лет, а с матерью – вообще никогда и никакого.

История моих дружеских отношений с девочками / женщинами – история зависимых и больных отношений. Во всех этих отношениях кто-то кого-то спасал или думал, что спасает. И во всех этих отношениях я часто оказывалась в чем-то виновата. Перечислю самые значимые эпизоды.

В подростковом возрасте (с 13 до 17 лет) у меня была подруга, с которой мы вместе поступали на инз. Я поступила, а она – нет. И я оказалась виновата и на этом наша дружба закончилась.

Потом у меня была еще одна близкая подруга в течение многих лет. Первый этап нашей дружбы закончился на том, что я вышла замуж и забеременела. У нее нет ни мужа, ни детей до сих пор. Через несколько лет мы снова пытались общаться, но общались только тогда, когда ей это было надо. Когда мне было надо, она могла не брать трубку, а потом перезвонить через месяц и сообщить, что ей надо от меня что-то. Я не замечала этого, общалась с ней, пока она хотела общаться со мной, потому что больше было не с кем.

Вообще в общении, как с женщинами, так и с мужчинами, я всегда брала, что дают, сначала не видела этого, а потом считала себя недостойной чего-то лучшего.

Была еще одна подруга. С ней вместе мы учились в аспирантуре. Я защитила диссер, а она – нет. На этом наша дружба закончилась.

Понимаю, что я заводила отношения с подругами более энергичными и контролирующими, они считали меня маленькой и глупой, а себя – покровительницами. Но потом, когда выяснялось, что я не такая убогая, как они думали – они не могли это стерпеть. На данный момент у меня анорексия дружеских отношений с женщинами, общаюсь немного и очень аккуратно, стараясь не привязываться, и все время жду подвоха.

 

Отношения с мужчинами

В отношениях с мужчинами мне приходится сейчас выздоравливать от зависимости от секса и отношений.

В параллельных программах я признаю и прорабатываю тот факт, что ни одни из своих отношений с мужчинами я не заводила по любви или из желания душевной близости. Всегда причинами отношений были: страх одиночества, неспособность быть наедине с собой, страх покинутости, похоть, зависть, желание, чтобы было «как у людей». Самый яркий пример – я вышла замуж и родила ребенка от мужчины, от которого следовало держаться подальше, потому что хотела, чтобы было, как у всех и не верила, что у меня будут другие шансы, лучше.

Во всех своих отношениях с мужчинами я отыгрывала сценарий своих родителей: выгонять и возвращать. Делать вид, что мне не нужны отношения, что этот человек меня не достоин и не очень-то мне нужен, но отчаянно бояться покинутости и одиночества. Все время отталкивала то, что у меня было, и в своих фантазиях гонялась за тем, чего у меня нет. Так проявлялся мой контрзависимый нарциссизм.

Я не знаю, зачем вообще нужны отношения, что я могу дать и взять в отношениях.

На самом деле я всегда была крайне эгоистична. И в дружеских, и в любовных отношениях я была эмоционально недоступна, превращала людей в объекты удовлетворения моих нужд и рассматривала только с точки зрения функций. Или просто прилипала из страха и инфантилизма, а потом мстила за свои собственные унижения, унижая человека в ответ. Одной из моих любимых фраз является «это твои проблемы».

С мужчинами я поступала так же, как моя мать поступала с отцом. Выбирала ведомых и более слабых, а затем унижала их, предъявляя им это. Изменяла из мести, заводила параллельные романы, чтобы обезопасить себя и не вкладывать все в одного человека. Так же, как у родителей, мои отношения всегда были наполнены психическим и, в случае с б., даже физическим насилием.

 

Передача из поколения в поколение

Разумеется, очень многое из того, что я впитала в родительской семье, я отыгрываю в своей взрослой жизни.

Про отношения с мужчинами я уже сказала.

Еще добавлю, что, как и моя бабушка по отцу после развода так и прожила одна, меняя любовников, так и я опасаюсь, что в моей жизни будет то же самое.

Я покидаю сама себя через неподходящие отношения, употребление секса, кофе, алкоголя, через эмоциональное возбуждение.

Как и мои родители, сурово осуждаю себя, превратилась в своего собственного тирана.

Я стала слишком гневлива и критична, осуждаю также окружающих людей, не терплю недостатков.

Много чего боюсь, испытываю постоянную тревогу перед завтрашним днем в плане денег, например.

Постоянно нахожусь в отрицании. Отрицала свои дефекты характера и свое участие, а тем более ответственность за ситуации, в которые попадаю.

 

Вторая волна психического насилия

Инфантильно прицепившись к родителям, я уже во взрослом возрасте пыталась выпросить у них ту любовь, которую они не дали мне в детстве. Отрицала и не замечала, что они продолжают ко мне относиться с позиции того, как же я их достала.

Когда у меня появилась моя собственная дочь, они ее очень сильно полюбили и начали так с ней общаться и так о ней заботиться, как должны были по отношению ко мне. Это вызвало у меня ряд ретравматизаций и оказало разрушительное влияние на меня. Я начала их ненавидеть еще больше и постоянно конфликтовать.

Когда я жила с б., моя мать всегда была на его стороне. Они могли обсуждать меня в соседней комнате, типа «да, вот такая она у нас».

После развода она, наоборот, ополчилась против него и требовала, чтобы я не давала ему видеться с дочерью. Могла звонить и спрашивать «Ну, и где у тебя ребенок?». И я должна была оправдываться.

Просто по мелочи травила и уничтожала меня в самый тяжелый период моей жизни.

Спроецировала на меня себя как плохую мать и выискивала и раздувала мои мелкие проколы.

Самый яркий пример. Как я уже говорила, когда мне было 10 месяцев, она уехала на месяц и перестала кормить меня грудью. Я пошла учиться в магистратуру, когда Варе было 5 лет, и находилась при этом в этом же городе. Однако она постоянно объясняла мне, какая я плохая мать в связи с этим. Так она защищалась от своей собственной вины.

Я терпела это несколько лет, пока мне нужна была помощь с ребенком, а потом, в мае 2015, между нами произошел грандиозный скандал, в ходе которого я высказала ей все, что о ней думаю. С тех пор мы почти не разговариваем.

С отцом я пыталась наладить отношения, но с возрастом его характер портится все сильнее и он постоянно пьет и избегает встреч со мной. Когда я собираюсь приехать в гости к нему и бабушке, он специально уезжает из дома на это время. Я перестала навязываться.

 

Я как дисфункциональная мать

Не знаю, каким образом, но мне удалось защитить свою дочь в раннем возрасте. Я рожала дома, она всегда была на руках у меня или у отца, спали вместе, носили в кенгуру. Что такое коляска, дочь узнала в полгода. Кормила грудью по требованию до двух с лишним лет, пока она сама не отказалась. Не ставила прививки. Дочь не знает, что такое больницы, уколы и т.п.

Но я, по причине своей депрессии, так же мало с ней разговаривала и почти не играла.

Когда она пошла в садик, я часто покидала ее и пренебрегала своими обязанностями, чтобы налаживать личную жизнь. Оставляла спать одну, чтобы встретиться с мужчиной, например.

Сейчас большую часть забот о дочери переложила на ее отца, очень мало ей покупаю, стараюсь, чтобы мне не приходилось для нее готовить. Большую часть недели она живет у отца.

В будущем я собираюсь все ей объяснить и оказать всю необходимую помощь в преодолении ее дисфункциональности: психотерапия, группы поддержки и т.п.

Самым главным будет то, что я честно буду с ней обо всем говорить и попрошу прощения за весь ущерб, который я ей нанесла и буду готова возмещать этот ущерб с божьей помощью.

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *